Четвертая лекция. Михаэль Фарадей
Михаэль Фарадей* родился 22 сентября 1791года в Лондоне в семье кузнеца. Он явился на свет третьим после сестры Елизаветы, родившейся в 1781 году, и брата Роберта, родившегося в 1788 году; в 1802 году родилась еще сестра Маргарэт. Об отце, Джэмсе Фарадее, мы знаем очень мало; он умер в 1810 году после продолжительной и мучительной болезни. Мать Маргарэт, урожденная Гэстуэль, жила до 1838 года. "Она очень гордилась своим сыном, так что Фарадей просил жену не рассказывать так много матери о его заслугах; он полагал, что она уже достаточно горда им, а больше пойдет ей во вред. Она обыкновенно называла его: "Мой Михаэль". Она ничего не делала, не посоветовавшись с ним, и была, вообще довольна и счастлива, что содержится им на старости лет. Она не получила никакого воспитания и совершенно не была в состоянии судить о деятельности сына. Она была очень опрятной и аккуратной хозяйкой, и для мужа, и для детей никакая работа не казалась ей тяжелой".
* (Я пользуюсь, главным образом, книгой Бенса Джонса (Bence Jones): "The life and letters of Faraday". 2 mm. London, Longmans, Green & C°. 1870.)
Образование, полученное Михаэлем, соответствовало скудным условиям жизни его семьи; оно состояло из элементов чтения, писания и счета в обыкновенной народной школе. Время, свободное от школьных занятий, он проводил дома и на улице. То обстоятельство, что уже несколько поколений этой фамилии принадлежали к секте Зандманианов*, стремившихся осуществить в жизни покоящееся на братской солидарности, чистое, т. е. не от мира сего, христианство, это обстоятельство внесло элемент идеализма в бедную и мрачную жизнь. Как велико было это влияние, можно судить по тому, что Михаэль Фарадей всю жизнь принадлежал к этой секте, при случае произносил проповеди в ее общине и исполнял и другие обязанности.
* (Зандманианы (Sandemanians) - религиозная секта, возникшая в Шотландии в 1728 г.; первоначально представители этой секты назывались глэсситами, по имени основателя Джона Глэсса, и только позже стали называться Sandemanians, по имени Роберта Sandeman'а. )
Двенадцати лет он поступил рассыльным мальчиком при книжной торговле Жоржа Рибо, где вначале ему приходилось разносить газеты. До самой старости он вспоминал об этой деятельности. Он редко пропускал случай, увидев газетчика, сделать ему дружеское замечание. "Я всегда чувствую симпатию к этому юнцу, ибо я сам некогда разносил газеты".
Интересен следующий характерный факт: в юности его упрекали в том, что он забрасывает людей вопросами. Впоследствии Фарадей, однако, не мог вспомнить, к чему относились эти вопросы.
Затем он изучил переплетное дело, интересовался технической стороной его, и при этом пользовался случаем читать по возможности все попадавшие ему в руки научные книги. Технический интерес к переплетному делу он сохранил и позже, ибо, сопровождая Дэви в его путешествии, он находит, что в Риме его ремесло в большом пренебрежении и поставлено несолидно, и уже на старости лет он воспользовался своей прежней ловкостью в переплетном деле для того, чтобы переплести в большой опрятный том целую кучу своих почетных дипломов; этот том до сих пор хранится в Королевском Институте.
Из книг наиболее врезались в его память "Conversations in Chemistry" Miss Marcet и статьи об электричестве в "Enciclopädia Britannica", английском лексиконе. В немногие свободные часы он своими скудными средствами изготовлял себе электрические приборы. Общее или философское образование он почерпнул из книги Уатта "On the Mind".
Для его самообразования большое значение имело то, что его хозяин позволил ему слушать вечерние лекции господина Тейтэма (Tatum). Вносить плату в один шиллинг за право слушания лекций помогал ему старший брат, продолжавший дело отца. На этих лекциях Михаэль Фарадей познакомился с элементами физики и астрономии. Далее у господина Masquerrier он учился перспективе, чтобы быть в состоянии, записывая лекции, соответственно иллюстрировать их. Наконец, он завел записную книгу, куда записывал все, что его интересовало, о чем он получил какое-нибудь сведение. На заглавной странице записной книги он сделал следующую надпись (выведенную каллиграфически): The philosophical Miscellany, being a collection of notices, occurrences, events etc., relating to the arts and sciences, collected from the public papers, reviews, magazines and other miscellaneons works, intended to promote both amusement and instruction, and also to corroborate or invalidate those theories, which are continually starting into the world of science. Collected by М. Faraday, 1809 - 1810.
Эта привычка делать заметки и собирать все, что представляло для него какой-нибудь интерес, не покидала его всю жизнь. Этой привычкой, поддерживающейся его ловкостью в переплетном деле, объясняется и своеобразная особенность его печатных трудов, составлявшихся из коротких статей, почти независящих одна от другой, с общей нумерацией страниц.
Лекции Тэйтема оказались для Фарадея весьма полезными еще в другом отношении. На них он завел знакомство с обоими друзьями молодости Бенджамином Абботом и Гекстэблем. Первый был "confidential clerk", т. е. письмоводителем с полномочиями, второй - студентом медицины. С обоими он в первые годы состоял в живой переписке, и его письма, большей частью сохранившиеся, дают нам заглянуть в духовную физиономию молодого человека в период интенсивного развития всех его сил. Гекстебль снабжал его также книгами по химии; в благодарность Фарадей переплетал их. В этих письмах прежде всего выступает упорное стремление всеми силами заполнить пробелы своего образования. Стремление это направлено не только на приобретение положительных знаний в естественных науках, но и на улучшение языка и стиля. Особенно длинные письма Фарадей пишет Абботу с целью упражняться в употреблении родного языка, причем первые опыты болтать остроумно и интересно выходят до комизма неудачными. Но очень скоро он достигает непосредственности и простоты, а в описаниях экспериментов краткости и ясность изложения не оставляют желать ничего лучшего.
Все эти опыты касались химического действия Вольтова столба, ибо блестящие открытия Дэви заполняли тогда все газеты. Фарадей находит, что вода, вначале проводящая электрический ток, за ночь перестает проводить. Прибавляя свежей воды и оставляя Вольтов столб неизменным, он убеждается, что столб продолжает действовать; отсюда ясно, что вода за ночь потеряла способность проводить ток. И он находит вполне правильную причину, а именно: что за ночь успели разложиться все соли, и что сама вода, следовательно, не обладает заметной электропроводностью.
Между тем Фарадей успешно закончил время учения и, как странствующий подмастерье, поступил к одному французу De la Roche в Лондоне. Это был человек крутого нрава, и Фарадей хотел отказаться от места, несмотря на то, что принципал обещал сделать его своим наследником. Но не только неприятный характер принципала побуждал Фарадея стремиться к изменению своей жизни, но и непреодолимое влечение к научной деятельности.
Своей деятельности переплетчика он обязан одним случаем, имевшим решающее значение для всей его жизни. Некто Дэнс (Dance), член Королевского Института, брал его с собою на лекции Дэви, которые были, кстати, последними его лекциями в Королевском Институте. Фарадей очень восторженно отнесся ко всему, что услышал, и с обычной тщательностью записал содержание лекций с соответствующими чисто выполненными иллюстрациями. После безуспешной попытки у президента Королевского Института Фарадей послал рукопись самому Дэви, причем просил его дать какую-нибудь работу в лаборатории. Дэви ответил немедленно и приветливо. Вот, как сообщает об этом Фарадей:
"Когда я учился переплетному делу, я имел большую склонность к опытам и питал сильное отвращение к ремеслу. И случилось так, что один господин, член Королевского Института, брал меня с собою на несколько последних лекций сэра Гёмфри Дэви на Albemarle Street. Я записывал лекции и затем обрабатывал в особой тетради".
"Мое желание бросить ремесло, занятие, которое я считал плохим и себялюбивым, и отдать себя служению науке, которая, как я думал, делает своих молодых служителей хорошими и глубокомыслящими, это желание побудило меня, наконец, сделать смелый и наивный шаг и написать сэру Г. Дэви. Я выразил свое желание, равно как и надежду, что при случае он его удовлетворит. Вместе с тем я послал ему запись его лекций. Ответ его гласил: "Сэр! Мне, вообще, понравилось доказательство Вашего доверия ко мне, так как оно свидетельствует о большом прилежании, хорошей памяти и внимании. Сейчас я вынужден оставить город и вернусь не ранее конца января; тогда я охотно готов видеть Вас в любое время. Мне доставит удовлетворение, если смогу быть Вам полезным; я хотел бы, чтобы это было в моей власти. Совершенно преданный Вам Г. Дэви"*.
* (На английском языке подпись звучит еще учтивее: "I am, sir your obedient humble servant". )
"Это было в 1812 году. В 1813 году он пригласил меня к себе и сказал, что в Королевском Институте освободилось место ассистента".
"Помогая мне в осуществлении моих стремлений к науке, он вместе с тем предупреждал не бросать прежнего места; он говорил, что наука - особа черствая, что она в денежном отношении лишь скупо вознаграждает тех, кто посвящает себя служению ей. На мое замечание о возвышенных нравственных переживаниях людей науки он улыбнулся и сказал, что предоставит меня опыту нескольких лет, который в этом отношении исправит мои взгляды".
"Наконец, в начале марта я, благодаря его покровительству, поступил в Королевский Институт ассистентом лаборатории, а в октябре того же года я сопровождал его в путешествии, как помощник при постановке опытов и секретарь. В апреле 1815 года я вернулся обратно, снова занял свое место в Королевском Институте и с тех пор оставался там".
Случай, представившийся Фарадею, был чрезвычайно благоприятен для его развития, хотя он вскоре стал предъявлять к нему очень большие требования. Ибо как раз в то время Дэви работал над хлористым азотом, и Фарадею приходилось помогать ему при этом. Его письма к Абботу содержат наглядные описания многочисленных взрывов, которые вызывало это весьма капризное вещество, и при которых оба экспериментатора не избежали поранений, несмотря на маски и толстые кожаные перчатки, которыми они старались защитить себя. Впрочем, несчастья не случилось, а вскоре работы и вовсе прекратились, так как Дэви и Фарадей вместе отправились в продолжительное путешествие.
В биографии Дэви упомянуто было, что в последний момент Фарадей, не желая расстроить путешествия, взял на себя обязанности дорожного эконома и слуги, что поставило его в неудобное положение, которое было особенно отягчено возмутительным отношением леди Дэви. Но положительные стороны путешествия, соприкосновение со многими учеными, которых Дэви посещал, и с которыми работал, а также неоценимый случай, как ассистент Дэви, принимать участие в его работах, так перевешивали, что Фарадей мирился с этими отношениями, тем более что Дэви лично всегда щадил его.
Впечатление, произведенное чужими странами на молодого человека, до того никогда не уезжавшего из Лондона на расстояние, более нескольких миль, было, естественно очень сильно. Но после первого впечатления в заметках Фарадея, несмотря на его скромный характер, начинает сказываться специфически английская черта считать все заграничное несравненно худшим, чем свое родное; французы с самого начала кажутся ему просто шутами, и он, вообще, не склонен видеть в их стране и характере что-либо хорошее. Нужно, конечно, принять во внимание, что в то время между обеими нациями шла борьба не на жизнь, а на смерть. Но в своих письмах к Абботу он приблизительно так же отзывается и о других народах: "Когда моя нога снова вступит в Англию, я больше никогда уже не оставлю родины; ибо я нахожу действительность столь несоответствующей моим ожиданиям, что, если б я мог знать, что меня ожидает, я никогда - уверен я - не покинул бы Лондона". А в другом письме к нему же он пишет: "Как глуп я был, что оставил родину, тех, кого я любил, и кто меня любил, на неопределенное время, которое, вероятно, продолжится долго, быть может, целую вечность. Что такое разве те прославленные блага, которые приобретаются путешествием? Знания! Конечно, знания света, людей и их отношений, знания о книгах и языках, знания о вещах, которые сами по себе, вообще, весьма ценны, но которые - я это вижу - ежедневно проституируются ради самых жалких целей. Как унизительно быть ученым, если это ставит тебя на одну доску с подлецами и плутами! Как отвратительно, если мы, благодаря этому, узнаем вокруг себя только мошенничества и обманы! И можно ли их сравнивать с теми, что учились только у природы, проходят по пути жизни, Счастливые, довольные, с незапятнанной честью и чистой совестью, добродетельные в своих помышлениях, постоянно стремясь к добру и презирая зло, относясь к другим так, как желают, чтобы другие к ним относились?" Из Рима он пишет после карнавала: "Во всяком случае, я думаю по возвращении домой снова взяться за свою старую профессию переплетчика, ибо книги мне все еще нравятся больше, чем что-либо другое". И вслед затем он приводит пример, насколько им изучен итальянский язык, в виде следующего излияния чувств: "Le donne Italiane sono sfacciate, pigrissime e sporchissime.Come dunque volete fare una comparazione fra loro a l'inglese? Addio, caro amigo!", а потом описывает свои переживания на одном маскированном балу. И, наконец, на возвратном пути он пишет матери: "Мы покинули пределы Италии, проехали через Германию, прибыли в Голландию, теперь находимся в Брюсселе, завтра отправляемся в Остенде и вступим в Диль, на кусок земли, которого я никогда не намерен снова покинуть".
Впоследствии Фарадей не мог сдержать своего обещания, ибо он вынужден был, как и его учитель Дэви, снова отправиться на континент "в поисках здоровья", для восстановления сил, истощенных тяжелой работой. Но тогда он совершал путешествие, как самостоятельный человек, в обществе любящей жены.
По возвращении, Фарадей в середине 1815 года снова получил место ассистента при лаборатории и минералогическом музее Королевского Института с еженедельным содержанием в 30 шиллингов и квартирой при Институте; последнее имело весьма важное значение для его дальнейшего развития, ибо Дэви продолжал работать в лаборатории Института и после того, как подал в отставку, на правах почетного профессора, и оказывал Фарадею весьма разностороннюю помощь в его исследованиях. При этом весьма сильно проявлялась противоположность между манерой работать Дэви, быстрыми отдельными скачками, и медленно методической манерой Фарадея: вместе с выражениями горячей благодарности Дэви за полученные от него бесчисленные указания и толчки, Фарадей не мог удержаться т от замечания, что у Дэви он особенно хорошо узнал то, чего следует избегать.
Рядом с этой, более подчиненной, работой в Институте, он одновременно развивает в себе способность, над совершенствованием которой он неутомимо работал всю свою жизнь, хотя скоро достиг в этом отношении большого мастерства; это - искусство чтения лекций. В своем Философском Обществе, образованном им из старательных бедных молодых людей, Фарадей читал лекции о свойствах материи; лекции так тщательно обрабатывались им и записывались, что сохранились и до нашего времени. Несмотря на частые извинения на недостаточность своих знаний и своих умственных сил для решения этой грандиозной задачи, мы уже находим несомненные признаки гения. Глубина и сила мысли находятся в приятном и поразительном противоречии с этими выражениями скромности. Написанные в 1816 году заметки о лучистой материи обнаруживают такое замечательное родство с научными идеями наших дней, родившимися почти столетием позже, что я не могу не привести из них некоторых мест.
"Представим себе такое состояние вещества, которое так же резко отличается от парообразного, как последнее от жидкого состояния, и примем при этом во внимание соответствующее изменение свойств; поскольку мы в состоянии представить себе это, мы придем приблизительно к понятию лучистой материи. Если при превращении из жидкого состояния в газообразное вещество потеряло некоторые из своих свойств, то при этом новом превращении исчезнут еще другие свойства".
"Ньютон, равно как и многие другие известные естествоиспытатели, были того мнения, что такое превращение возможно и находили, что эта идея может быть и математически разработана, как, например, учение о теплоте. Если бы мы согласились с этим, то должны были бы допустить единство материи, ибо отсюда следовало бы, что все виды материи, известные нам, могут превращаться в один из трех видов лучистой материи, которые, со своей стороны, различаются между собою, можно думать, только величиной и формой частиц. Разнообразные свойства различных веществ объяснялись бы тогда различным расположением последних частиц, и были бы присущи веществам только в их данном сложном состоянии; и таким образом разнообразие веществ и разнообразие свойств составляли бы по существу одно и то же. Простота такого рода концепции чрезвычайно изящна; мысль велика, и ценно то, что ее одобрял Ньютон. Так думали древние; это, быть может, признают и будущие поколения".
При этом он сознает также возможные ошибки и замечает: "Конечно, мы утверждаем, что, наученные опытом наших предшественников, мы сделались более осторожными в наших взглядах. Однако, постоянный опыт показывает, что наша осторожность распространяется гораздо более на ошибки прошлых времен, чем на те ошибки, которые мы сами только что допустили".
Вместе с тем работа в Институте дала Фарадею случай опубликовать первое ученое исследование, которым начался ряд бесчисленного множества его дальнейших работ. Это был анализ известняка, произведенный по поручению Дэви; последнему анализ так понравился, что по его мысли он был опубликован в издававшемся Институтом журнале "Quarterly Journal of Science". Работа эта ничего выдающегося, впрочем, не представляет. К этому времени он успел заслужить уже такое доверие в научном отношении, что ему поручено было редактирование названного журнала на время каникулярного отсутствия его редактора Бранда (Brande). На этом посту он еще более освоился с общим характером научной работы и получил толчок к опубликованию некоторых других работ о собственных наблюдениях и исследованиях, а также об исследованиях своего учителя Дэви, который в то время занят был вопросом о безопасной лампе. С какой щепетильностью Фарадей относился к своей лекторской деятельности (хотя еще долгое время эта деятельность ограничивалась добровольной работой в его Философском Обществе) можно судить по тому характерному обстоятельству, что он брал уроки ораторского искусства у некоего господина B.H. Starta, который еще долго впоследствии вспоминал об особенном усердии этого ученика.
Несмотря на благоприятные условия, научное развитие Фарадея подвигалось довольно медленно (это, естественно, находится в связи с тем, что он, вообще, поздно приступил к научной работе). Правда, он все более и более опубликовывал статьи в "Quarterly Journal" и даже представил работу в Королевское Общество (о соединении углерода с хлором); но это были не особенно выдающиеся работы. Очень продолжительное и трудное исследование о сплавах железа, предпринятое им совместно с Стоддартом в практических видах на изобретение новых сортов стали, это исследование тоже не повело ни к прочному обогащению техники, ни к значительным научным результатам. Но зато с этим временем совпадают его брак с Сарой Бернард (Sarah Barnard), сделавший его счастливым на долгое время, и первое открытие в области электричества, глее ему вскоре предстояло пожинать величайшие плоды своей научной деятельности.
В это время он исповедовался перед старейшинами общины зандманианов и принят был братом. Это было в 1820 году, на двадцать восьмом году его жизни. Об этом он заранее не говорил даже жене, и на ее вопрос он заметил, что это дело касается исключительно его, и его Бога. В свои религиозные отношения он абсолютно не вносил никакого научного исследования, и эти две области оставались у него до конца жизни совершенно разграниченными одна от другой. Это было полное разграничение двух различных содержаний, совместное существование которых в духовной жизни Фарадея никогда, по-видимому, к коллизиям не приводило. Эти две души в одной груди не сказали друг другу ни слова; между ними, вообще, не было никаких сношений, не было сознания возможности общей почвы.
История первого открытия в области электричества несложна. По предложению редактора "Quarterly Journal", Фарадей писал отчет об электромагнетизме, недавно открытом и разносторонне изучавшемся, и с этой целью повторил почти все соответствующие опыты (кстати, опять доказательство его добросовестности). Около того же времени Волластон в очень остроумном объяснении известных тогда явлений высказал мнение, что магнитное действие тока должно отличаться особого рода вращательной симметрией, он полагал, что можно заставить ток вращаться около собственной оси. По этому поводу он поставил ряд опытов в лаборатории Королевского Института, но они ни к каким результатам не привели. При самых опытах Фарадей не присутствовал, но присутствовал, когда Волластон говорил о них с Дэви. Это было в апреле 1821 года; опыты Фарадея и его статьи об электромагнетизме выпали в летние месяцы, а в сентябре он открыл вращение тока около магнита и вращение магнита около тока, но никоим образом не мог добиться вращения того или другого вокруг самого себя. Об этом он написал статью, которую имел в виду представить Волластону; но последний был в отъезде, и "по недоразумению эта статья была опубликована без указания на воззрения и намерения Волластона". Пошли слухи, что Фарадей присвоил себе чужие мысли; слухи сильно расстроили его и побудили написать письма Волластону и Дэви с целью реабилитировать себя. "Я еще - молодой человек", писал он: "и для науки, вероятно, неважно, что из меня выйдет; но, в силу какого-то обстоятельства я стал жертвой несправедливого подозрения, и мое освобождение от такого подозрения есть дело не только мое, но и его (Волластона), слывущего носителем научной справедливости".
В личной беседе Волластон заявил себя вполне удовлетворенным объяснением Фарадея, что он не позволил бы себе писать что-нибудь о воззрениях Волластона, которые последний высказал в частной беседе и которых он собственными опытами подтвердить не мог. Инцидент казался исчерпанным. Между тем, два года спустя, Дэви в одном докладе по аналогичным вопросам выразился так двусмысленно, что Фарадей снова вынужден был требовать своей реабилитации. Дэви в личной беседе признал корректность его поведения и обещал также публично реабилитировать его; но эта реабилитация отличалась такой неопределенностью в выражениях, что Фарадей удовлетворения собственно не получил.
Около того же времени нечто подобное случилось и с одной работой, которую он начел для себя, но продолжал по побуждению Дэви. Хлор был любимым веществом Фарадея, как показывает ряд статей, опубликованных им в предшествующий период; поэтому он воспользовался некоторым свободным временем, отсутствием Дэви и холодной погодой начала 1832 года для того, чтобы получить хлоргидрат и производить над ним опыты. Между тем Дэви вернулся, и Фарадей на его вопрос, рассказал ему о своих опытах. Тогда Дэви предложил ему нагреть хлоргидрат в закрытой трубке, не сказав, однако, чего он от этого ожидает. Когда Фарадей производил опыт, в лабораторию однажды случайно пришел доктор Парис, будущий биограф Дэви. Увидев в одной из трубок маслянистое вещество, Парис, шутя, заметил Фарадею, что он работает с нечистыми трубками. "Фарадей посмотрел не трубку и признал справедливость замечания; он был поражен. Он немедленно отпилил припаянный конец трубки, как вдруг содержимое взорвало, и маслянистое вещество исчезло. Фарадей не мог этого объяснить и решил повторить опыт. Мне некогда было ждать результата. Но об этом я рассказал сэру Гёмфри Дэви (к которому доктор Парис был приглашен на обед), который казался очень взволнованным. После некоторого раздумья он сказал: "завтра я справлюсь об этом". Рано утром следующего дня я получил от Фарадея следующее лаконическое письмо:
"Весьма уважаемый Господин!
Масло, которое Вы вчера видели, оказывается жидким хлором. Совершенно преданный Вам
М. Фарадей"
Когда Дэви на следующее утро увидел это и выслушал объяснение Фарадея, он тотчас поместил в стеклянной трубке поваренную соль и серную кислоту, запаяв трубку, предоставил этим веществам действовать друг на друга и получил в результате жидкий хлористый водород. Таким же образом он превратил в жидкость ряд других газов, причем ему помогал Фарадей. Тогда последний написал для "Philosophical Transactions" статью о жидком хлоре, которую представил Дэви для предварительного просмотра, как он поступал тогда и еще долго после со всеми статьями, предназначавшимися им для печати. Дэви снабдил статью примечанием, в котором изложил, какие возможности он имел в виду, советуя Фарадею сплавить хлоргидрат и нагреть до высокой температуры. Таким образом, дальнейшую разработку открытия он взял в свои руки и вскоре затем опубликовал статью о применении жидких газов для приведения в действие двигателей, статью, носящую почти фантастический характер. Впоследствии выяснилось, что еще в 1800 году Монжем и Клуэ была превращена в жидкость двуокись серы, а в 1805 году Нордзмуром и хлор, так что вопрос о приоритете, вообще, потерял значение.
Этот случай также был истолкован не в пользу Фарадея, хотя, наученный опытом, он всячески старался всегда и для каждого поступаться собой. Дэви, по-видимому, понял дело так, что идейная заслуга превращения хлора в жидкость всецело принадлежит ему, а Фарадей исполнял лишь опыты под его руководством.
Оба эти события могли серьезно повлиять на дальнейшую судьбу Фарадея, так как они едва не помешали его избранию в члены Королевского общества. Это Общество представляло и представляет высшую ученую корпорацию Англии, избирающую своих членов только после тщательного испытания: кандидат должен быть рекомендован многими действительными членами, после чего особым аншлагом о кандидатуре доводится до сведения остальных членов. Фарадею нужно было пройти через всю эту процедуру. После улаживания первого инцидента с Волластоном, и последний записал свое имя в числе лиц, предлагавших Фарадея в члены. Но ни имя Дэви, ни имя непосредственного преемника последнего в Королевском Институте, профессора Бранда, в списке не значилось. Наоборот, Дэви, тогда президент Королевского Общества, энергично противился принятию Фарадея. Сам Фарадей так рассказывал об этом: "Дэви сказал мне, что я должен снять свою кандидатуру. Я возразил, что этого сделать не могу потому, что выставил ее не я, а члены Королевского Общества. Он заметил, что я должен побудить их взять свое предложение обратно. Я ответил, что заранее знаю, что они этого не сделают. Тогда он заявил, что сделает это, как президент. Я ответил, что сэр Г. Дэви сделает, наверное, то, что он считает полезным для Королевского Общества". Рассказывают также, что Дэви энергично агитировал среди членов Общества с тем, чтобы помешать избранию. Несмотря на это, после того, как кандидатура была предложена, согласно уставу, на десяти заседаниях, Фарадей был избран. Избрание состоялось при одном только черном шаре и остальных белых.
Этот случай напоминает аналогичный случай, имевший место несколько лет до того: отказ Дэви сидеть за столом De la Rive рядом с Фарадеем. Не будет насилием над фактами, если предположить, что оба эти случая не были непосредственным проявлением первоначального характера Дэви, отличавшегося свободой и величием, а не навеяны были внешними влияниями, нужно думать, влиянием жены, которая, в виду того, что между Дэви и Фарадеем не сразу установились отношения учителя к ученику, видела в их взаимоотношениях только внешнюю сторону, а не сущность; она не замечала и не понимала все возраставшего внутреннего сближения между ними, равно как не замечала растущего влияния личности и работ Дэви на Фарадея.
Около того же времени ученые корпорации стали отмечать заслуги Фарадея; это свидетельствует о том, что Фарадей, как ученый, занял уже видное место во мнении своих современников. До конца жизни он ценил такое добровольное признание его заслуг; это выразилось у него в том, что он собственноручно переплел в одну большую книгу все выданные ему почетные дипломы. К концу жизни их было у него девяносто пять.
Далее он, как непосредственный преемник Бранда, стал читать лекции в Королевском Институте. Этим началась для него деятельность, которой он с необычайным успехом занимался в продолжение многих лет, до тех пор, пока силы ему позволяли. Звания профессора он еще не получил, а получил звание заведующего лабораторией под главным руководством профессора.
Затем он, вместе с другими выдающимися учеными, сделался членом комиссии для улучшения оптических стекол. Он работал добросовестно и напряженно, но результат получился приблизительно такой же, какой получен был при исследовании сплавов железа: ни к чему практически применимому он непосредственно не привел. Только один определенный сорт чрезвычайно тяжелого свинцового стекла получил впоследствии немаловажное значение, и притом тоже для чисто научных целей, ибо это стекло первое дало возможность доказать вращение магнитом поляризированного света. Если мы подумаем о том громадном влиянии на технику, какое оказали впоследствии открытия Фарадея в области электричества, то мы придем к весьма плодотворным мыслям о ценности косвенной и непосредственной работы ученого в области практических проблем.
В 1837 году Фарадей получил предложение вступить профессором химии в только что открытый University College в Лондоне. Он отклонил предложение. Весьма интересно ознакомиться с мотивами, побудившими его отказаться от возможности собрать около себя круг учеников. Если мы вспомним, с какой энергией Либих почти в то же самое время стремился к деятельности учителя и сколько жертв он приносил в течение долгого времени для того, чтобы продолжать эту деятельность и расширить ее, то мы убедимся в том, что здесь речь идет об основной черте личности ученого. В письме к доктору Ларднеру Фарадей мотивирует свой отказ тем, что питая благодарность к Королевскому Институту за все развитие, которое он в нем получил, не может оставить его в то время, когда интересы Института, кажется ему, требуют, чтобы он оставался на своем посту. В устной беседе Фарадей высказал мнение, что через два года Институт встанет на ноги, и он сможет оставить его. Когда же ему объявлено было, что в таком случае кафедра химии в Университете останется незамещенной до тех пор, пока он не освободиться, то он отклонил и это предложение, заявив, что не желает заранее связывать себя, и что, быть может, Институт, все же, будет в нем нуждаться.
Если на основании изложенного нельзя прийти к какому-нибудь определенному заключению, то ясно, однако, что он не особенно дорожил деятельностью учителя и руководителя в лаборатории и не хотел преодолевать трудности, стоявшие на пути этой карьеры. Здесь можно добавить, что Фарадей и впоследствии не искал подобного случая. Отсутствие потребности иметь учеников было у него столь ясно выражено, что и в Институте никогда и ни с кем у него не сложились отношения, которые напоминали бы отношения между ним и Дэви. Наоборот, в механики он взял бывшего солдата Андерсона, который вначале был назначен к нему для работы со стеклом, а впоследствии долгое время был помощником Фарадея и отличался ловкостью, абсолютной надежностью и послушностью и полным отсутствием научных мыслей и интересов. Этим помощником Фарадей был очень доволен, а вся его педагогическая деятельность исчерпывалась чтением лекций перед полуобразованными профанами, составлявшими главный контингент слушателей в Королевском Институте, да весьма элементарным преподаванием химии кадетам в военной школе в Вульвиче. Неизвестно, чтобы кто-либо из этих учеников получил импульс к самостоятельному научному развитию. Таким образом, Фарадей никогда не имел ученика в более тесном, научном смысле.
В это время Фарадею было уже около сорока лет. Благодаря своим трудам, он пользовал