Пятая лекция. Юстус Либих

Юстус Либих родился в Дармштадте 14 мая 1803 года вторым из десяти детей: пяти сыновей и пяти дочерей. Его отец вел торговлю аптекарскими и москательными товарами в небольших размерах и, благодаря трудолюбию и бережливости, при энергичном содействии жены, Марии Каролины, урожденной Мозер, добился некоторого благосостояния. Мать Либиха была приемной дочерью мещанина и земледельца Филиппа Мозера; кто были ее родители, неизвестно. Она была в некотором роде необыкновенная женщина; несмотря на своих десять детей, она заботилась о лавке; она отличалась неутомимым прилежанием и громадной при том силой воли. И по лицу, особенно по резкому профилю, второй сын был на нее похож. Отец обыкновенно сам изготовлял многие предметы своей торговли; с этой целью он устроил лабораторию, где ему помогал сын; таким образом последний уже очень рано практически ознакомился со многими веществами и реакциями, что частью обусловило некоторые позднейшие его успехи. О характере старика Либиха известно немного; это был, кажется, тихий и трудолюбивый человек, в некотором роде, пожалуй, такой, каким Фауст описывает своего отца, сумрачного честного человека. Бросается в глаза сходство семейных условий с семейными обстоятельствами Роберта Майера; однако Юстус Либих и Роберт Майер представляют противоположные типы.

Кроме практических упражнений в изготовлении химических препаратов в лаборатории, на ранее развитие химического дарования Юстуса Либиха имело влияние следующее обстоятельство. Доставая для отца книги из великогерцогской дворцовой библиотеки, он познакомился с библиотекарем Гессом, который сам интересовался естественными науками. Молодой Либих так понравился ему, что он предоставил в распоряжение четырнадцатилетнего подростка довольно богатую химическую библиотеку. В одном автобиографическом наброске Либих рассказывает, что он взасос читал без разбора все, что попадалось ему из сочинений по химии. Из описывающихся в этих сочинениях опытов его маленькие средства позволяли ему ставить очень немногие, но зато он их ставил бесчисленное множество раз, причем изучил малейшие их детали; позже он сам утверждает, что, благодаря этому, в нем сильно развилась своеобразная способность химика мыслить наглядными образами, т. е. вместо логических процессов сохранять в памяти процессы химические. Не лишне, быть может, заметить следующее: для человека, наглядно знающего по собственному опыту известное число химических процессов, не представляет никаких больших затруднений по одним описаниям проникнуться таким доверием к тем или другим опытам и составить себе о них столь наглядное и яркое представление, что, когда он в первый раз в действительности увидит их, то он считает их уже старыми знакомыми. Точно так же Либих развивал круг своих воззрений усердным посещением всевозможных мастерских. Громадное значение для него имел один странствующий химик и уличный доктор, приготовлявший на одной ярмарке в Дармштадте гремучее серебро. По красным парам Либих узнал, что происходит растворение серебра в азотной кислоте; о присутствии алкоголя он узнал по тому, что в той же бутылке химик чистил грязные воротники, издававшие потом запах водки. Поэтому он дома попытался приготовить гремучее серебро и был вне себя от радости, когда ему это удалось.

Это напоминает молодого Моцарта, который, услышав однажды многоголосую обедню, был в состоянии записать ее на память.

Гремучие соединения тогда впервые сыграли роль в жизни Либиха; они вдохнули в него уверенность в своих силах, благодаря чему он возымел мужество не довольствоваться более повторением точно описанных экспериментов, а собственными силами проникать в область еще не изведанного; эти же соединения и впоследствии еще не раз играли серьезную роль в направлении его жизненной деятельности.

Как большинство выдающихся людей, Либих созрел рано. У нас имеются об этом скудные известия; но мы знаем, что он принят был в гимназию на два с лишком года ранее обыкновенного. Низшие классы он проходил в нормальное время и уже здесь принадлежал к худшим ученикам, но позже он работает все меньше и меньше для классической гимназии и никогда не был в числе первых учеников. Вольгард в написанной им биографии Либиха называет еще некоторых других ровесников Либиха, которые впоследствии кое-что сделали в то время, как в школе они ничего не делали. Самый видный из них - историк Г.Г. Гервинус, который четырнадцати лет от роду оставил гимназию для того, чтобы сделаться книготорговцем.

Приблизительно на пятнадцатом году жизни Либих выступил из гимназии, древне-классическое направление которой ни сколько не привлекало его, и отдан был отцом к одному аптекарю Геппенгейму на Бергштрассе. Там он пробыл десять месяцев. Карл Фогт рассказывает, что он должен был так скоро закончить период своего учения из-за взрыва, происшедшего в его чердачном помещении во время приготовления гремучей ртути. Вольгард сомневается в правдивости этого сообщения, но в пользу своего мнения не приводит никаких доводов, кроме указания на общую склонность Фогта украшать свои рассказы драматическими эпизодами. Едва ли можно отрицать вероятность этого сообщения, и если оно соответствует действительности, то перед нами второе решающее выступление гремучих соединений в жизни Либиха. Во всяком случае Либих снова вернулся в отцовский дом и после долгих просьб получил разрешение заняться изучением химии. Так как безрассудство допускать в университет только лиц, прошедших полный курс гимназии, тогда не свирепствовало еще с такой силой, как теперь, то не стоило больших трудов определить Либиха в Боннский университет, где тогда работал Кастнер, самый видный немецкий профессор химии того времени. В следующем году Кастнер переехал в Эрланген, куда за ним последовал и Либих, прельщенный обещанием Кастнера дать ему возможность производить анализы минералов. Но и в Эрлангене производить этих анализов не пришлось, так как сам Кастнер не понимал их.

В Бонне, как в Эрлангене, Либих вместе с некоторыми ровесниками образовал кружок, где читались доклады и велись беседы по химии. В Бонне он посещает немногие доступные ему химические фабрики и очень дельно описывает отцу все, что видел, причем предлагает ему проект расширения собственного предприятия.

В Эрлангене Либих подпал под влияние Шеллинга. Он сам впоследствии в страстных выражениях жаловался на полную потерю двух лет, которую он понес, благодаря изучению натурфилософии; между тем в Эрлангене он пробыл всего один год, так как весь его студенческий период в Германии ограничился тремя семестрами; таким образом, здесь перед нами некоторое преувеличение. Во всяком случае, влияние Шеллинга носило, по-видимому, преходящий характер и не оторвало Либиха от его научных занятий. Плодом эрлангенского периода явилась небольшая статья о гремучем серебре, представляющая точное описание верного способа получения этого химического соединения. Достойно упоминания его замечание, что таким путем он получил препарат еще за два года до того; отсюда становится почти достоверным, что он работал с этим препаратом еще в Геппенгейме.

С Эрлангенским периодом совпадает и знакомство с поэтом Платеном, вскоре перешедшее в мечтательную дружбу, особенно со стороны последнего. И в Либихе в высшей степени развита была способность, часто наблюдавшаяся у великих людей живого или романтического типа, способность производить сильное, очаровывающее впечатление своей личностью, впоследствии часто обусловливавшая его единственные в своем роде успехи, как учителя. Платен сообщает, что Либих уже тогда изложил ему свой план отправиться в Париж, где оба друга надеялись встретиться. Осуществлению этого плана много содействовал Кастнер, принимавший в судьбе Либиха живое участие и очень тепло рекомендовавшего его при Дармштадтском Дворе. Временные неприятности из-за участия Либиха в одном запрещенном студенческом обществе не помешали осуществлению плана: спустя шесть недель после рекомендации Кастнера, Либиху выдано было 330 гульденов на дорогу в виде стипендии, которая потом была значительно увеличена; всего он получил 1680 гульденов, - сумму, довольно значительную по тому времени. Не может быть сомнения в том, что это раннее признание и своевременная помощь были причиной того, что Либих впоследствии оказался в состоянии выполнить такую громадную научную и организаторскую работу. Он неспособен был бы выполнить все это, если бы ему в юности пришлось затратить часть своих сил на борьбу с вредными условиями.

Осенью 1822 года Либих, имея девятнадцать лет от роду, отправился в Париж, где ему оказан был дружеский прием. По этому поводу он пишет в своей автобиографии: "Позже я очень часто наблюдал, что талант возбуждает у всех людей, я думаю, без исключения, непреодолимое желание содействовать его развитию; каждый помогает по-своему и все вместе, как будто по предварительному уговору; но талант лишь в том случае достигает успехов, когда он соединен с твердой, непоколебимой волей, внешние препятствия для его развертывания в большинстве случаев значительно легче преодолеть, чем препятствия, лежащие в самом человеке: подобно тому, как сила природы, как бы она могущественна ни была, никогда не производит действия сама по себе, а всегда в соединении с другими силами, точно так же человек может сделать ценным то, что он изучает или интеллектуально приобретает без труда, то, к чему он, как говорят, чувствует природное расположение, лишь в том случае, когда он, кроме того, изучил еще многое другое, что ему дается, быть может, даже с большим трудом, чем другим".

Отсюда во всяком случае вытекает то, что Либих лично получал такого рода развитие со всех сторон, что соответствует указанной подкупающей особенности его характера. Но стоит только бросить взгляд на судьбу Роберта Майера, чтобы убедиться в том, что дружественное отношение к таланту со стороны окружающих не всегда имеет место; ведь, Майер был поставлен в такие тяжелые условия, главным образом, по вине окружающих.

Либих сам с большой экспрессией описывал, как приковывала его логическая ясность французских лекций, внося порядок и связь в обилие фактических данных, нагромождавших его память и накопленных им во время тщательного изучения старой химической литературы. Нужно, пожалуй, прибавить, что необходимость перевести все факты, изученные при свете теории флогистона, на язык антифлогистонской теории, уже тогда пользовавшейся в Париже исключительным влиянием, эта необходимость обусловила у Либиха большую свободу ума в теоретических вопросах; этой свободы он не достиг бы, если б с самого начала ознакомился с новой теорией, не ознакомившись предварительно со старой. Так, он сам говорит: "То, что в парижских лекциях излагалось мне, как нечто новое и как бы без начала, казалось мне теснейшим образом связанным с предшествующими фактами, так что, если б последние были устранены, то и другие не могли бы иметь места". Мы видим, что, благодаря более глубокому знакомству с генетической связью научных теорий, Либих имел некоторое интеллектуальное преимущество даже перед своими учителями, великими французскими физико-химиками, преимущество, не преминувшее проявиться впоследствии. Стоит только сравнить длительное влияние Либиха с относительно кратковременной блестящей карьерой его современника и конкурента Дюма, чтобы ясно представить себе относительную ценность далеко простирающейся и обрывающейся на недалеком расстоянии перспективе в научных вопросах (то же самое можно сказать и относительно других вопросов).

Благодаря французским лекциям, Либих научился тому, чего он еще не знал: он научился строго фактически и экспериментально проводить и доказывать научную концепцию. Натурфилософский метод в начале девятнадцатого века в Германии состоял в проведении аналогий, по возможности далеких и потому мистически действующих, причем не столько искали, сколько устраняли всякие действительно доказательные рассуждения. Здоровый позитивизм французской науки, успехи которой видны всему свету, тем сильнее действовал на молодого Либиха, что он уже очень живо чувствовал недостаток эрлангенских учений и эрлангенских учителей.

С двух сторон действовали причины, старавшиеся отклонить Либиха от его цели. Он был снабжен многими рекомендательными письмами, благодаря которым он получил доступ в различные общества; в них он не испытывал ни малейшего удовольствия и вскоре перестал посещать их. Но тогда снова развилась дружба с Платеном, который прилагал все свои усилия к тому, чтобы по возможности оторвать Либиха от "материализма" его химических работ и направить его на "более общее" образование путем изучения языков и истории. Если представим себе, как много человечество потеряло бы, если бы Либих точно последовал совету друга, то мы поймем, как ничтожно значение этих, еще в наше время чрезмерно ценимых, особенных знаний. И Либих, в свою очередь, ответил: "С материализмом я раз и навсегда связан", и, сообщая о незначительных успехах своих в итальянском и английском языках, он прибавляет: "от древних языков я, к сожалению, должен отказаться". Но Платену, несомненно, недоставало того благоразумия, которое подсказало Велеру после одного совета, не понравившегося Либиху, написать ему следующее: "но как я мог посоветовать льву питаться сахаром!".

Но тогда Либих попытался последовать совету Платена; он сообщает, что "почти" прочитал "Освобожденный Иерусалим". Смешно и поучительно то, что он умеет выражать свое расположение к другу в выспренней сонете не иначе, как привлекая на помощь фантазии впечатления, вынесенные им с лекций по физике и химии; после одной лекции Гей-Люссака о газах он хотел бы быть газом для того, чтобы окружить друга.

Либих между тем продолжает свои работы по химии, для которых Готье де Клобри открыл ему доступ в лабораторию, а Тенар помогал своими советами. Они, естественно, тоже относились к гремучим соединениям, но пройденная Либихом за это время систематическая школа отразилась в постановке задачи, в том, что он старается получить возможно больше и возможно более близкие производные этих соединений. Гремучие соединения оказались, как предполагал уже Кастнер, солями особенной кислоты. Но вопрос усложнялся, благодаря тому, что это были, как мы говорим теперь, комплексные соли, при которых половина участвующих тяжелых металлов входит в состав кислоты и теряет свои обычные реакции. Либих приготовил щелочные соли серебряногремучей и ртутногремучей кислот; ему удалось также ввести в комплекс вместо этих металлов медь. Благодаря открытию, что присутствие избытка жженой магнезии может устранить взрыв при разложении, ему удалось даже твердо установить состав этих соединений. Оказалось, что новая кислота распадается на угольную кислоту и аммиак.

Наряду с этими определенными результатами отмечаются и многие другие, объяснения которых в силу необходимости было отложено на будущее время; работа начинается характерным признанием молодого автора, что в прежних его статьях есть теоретические ошибки, но что способ изложения может быть оставлен без изменения.

Работа, в которой французское влияние сказалось также тем. Что вниманию читателя усиленно рекомендуется выдающееся значение результатов, действительно произвела большое впечатление. Она была напечатана в "Статьях заграничных ученых" французской Академии и многократно печаталась на немецком языке. Либиху тогда исполнилось как раз двадцать лет, - перед нами снова пример характерной для великих людей, особенно романтического типа, ранней зрелости; мы можем также убедиться в том, что такая ранняя зрелость отнюдь не вредит правильному и благоприятному развитию организма, как это без рассуждений принимают многие, так называемые, педагоги. Естественно, что рано созревшего ребенка легче испортить ненадлежащим обращением, чем ребенка, у которого, вообще, не началась еще самостоятельная работа мозга; но свободное развитие рано созревших мальчиков так часто содействовало появлению великих людей, что мы скорее должны опасаться, насильственным задержанием подобных стремлений к развитию, погубить талант, чем предоставлением ему свободно развиваться и подобающей помощью вызвать несколько преждевременное истощение.

Самый важный успех, достигнутый Либихом, благодаря этому своему сообщению во французской Академии, было то, что он лично познакомился с Александром фон Гумбольдтом. Заняв, благодаря опубликованию классических описаний своих путешествий, самое высокое положение, какое может дать наука, Александр фон Гумбольдт отдался самому благородному спорту, каким, вообще, может заниматься человек его калибра: он старался повсюду открывать талантов, по возможности гениев, и оказывать им содействие в их стремлениях. По окончании Либихом своего доклада в Академии, когда он еще занят был упаковкой своих препаратов, к нему подошел Гумбольдт, познакомился с ним и вскоре так заинтересовался им, что добился для него доступа в частную лабораторию своего друга Гей-Люссака и побудил последнего лично заняться Либихом. Это благородное понимание обязанности, возложенной на него его выдающимся положением в науке, целиком примиряет нас с мелочными чертами человеческого тщеславия, от которых Гумбольдт не был свободен. Он тотчас пригласил Либиха к обеду в следующий день, а также Гей-Люссака и Тенара, но именно Либих не явился. Гумбольдт, незадолго до того снова вернувшийся в Париж из продолжительного путешествия, был уверен, что каждый знает его в лицо, и Либих по естественной робости забыл спросить его, как его звать, а академический служитель, к которому он затем обратился, тоже не знал маленького господина. Но Либих сумел извиниться, и доброта Гумбольдта еще впоследствии в решительные моменты приносила ему серьезную помощь.

Либих всегда признавал эту помощь в самых теплых выражениях и постарался выразить свою признательность также тем, что посвятил Гумбольдту самую влиятельную из своих книг ("Органическая химия в ее применении к земледелию и физиологии"). В предисловии он рассказывает об этой встрече с Гумбольдтом и продолжает: "этот разговор был краеугольным камнем моей будущности, ибо я приобрел для своих научных целей самого могущественного и самого любезного покровителя и друга… Никому не известный, без рекомендаций^*, в городе, где стечение столь многих людей из разных углов земли является величайшим препятствием для более близкого личного соприкосновения с местными выдающимися естествоиспытателями и учеными, - при таких обстоятельствах я остался бы незамеченным в этом громадном сборище и, быть может, пропал бы эта опасность была совершенно устранена. С того дня передо мною раскрылись все двери; живой интерес, с каким Вы относились ко мне, доставил мне любовь и искреннюю дружбу моих, навеки дорогих мне, учителей Гей-Люссака, Дюлонга и Тенара. Ваше доверие проложило мне дорогу к кругу деятельности, для достойного выполнения которой я неутомимо трудился с шестнадцати лет".

^* (Эти слова употреблены скорее по стилистическим требованиям. Ибо на самом деле он привез с собою рекомендательные письма, открывшие ему, между прочим, при содействии Тенара доступ в лабораторию Готье де Клобри.)

Последнее замечание относится к стараниям Гумбольдта доставить Либиху кафедру в Гессенском университете, о чем скоро придется говорить. Скоро между сорокапятилетним Гей-Люссаком, большая часть научной карьеры которого была уже в прошлом, и молодым начинающим ученым завязались очень близкие отношения: Гей-Люссак принимал личное участие в дальнейшем исследовании фульминатов (гремучих соединений) и при случае вместе с Либихом праздновал удачное выполнение какого-нибудь эксперимента танцем вокруг лабораторного стола; танцевать в деревянных башмаках, представлявшихся необходимыми в виду состояния помещения, было, правда, не особенно удобно, но зато и танец выходил особенно выразительный. И к Гей-Люссаку Либих на всю жизнь сохранил теплую благодарность и при случае удачно заступался за него, когда последний подвергался несправедливым нападкам.

Что касается результатов этой совместной работы, то они представляют довольно правильное дальнейшее развитие начатого одним Либихом исследования; в них сказывается верность тех технических пособий, которые вносил в работу Гей-Люссак. Удалось произвести полный анализ гремучего серебра и подкрепить результат разнообразными опытами; были получены также некоторые дальнейшие продукты обменного разложения. Попытка определить строение соединения, попытка, на которую у обоих хватило смелости, не могла, конечно, привести к цели в виду состояния науки того времени, когда отсутствовали все предпосылки для решения этой задачи.

И эта работа возбудила живой интерес; она была напечатана во всех специальных журналах; Берцелиус рецензировал ее, как и предшествовавшую работу, в своем годовом отчете весьма обстоятельно и сочувственно, а это было еще более решительным признанием, чем печатание ее в "Трудах заграничных ученых", ибо всякое суждение Берцелиуса было неуязвимо во всех отношениях.

К началу 1824 года Либих вернулся на родину и стал искать возможности применять на деле приобретенные им знания. Еще в Париже он заочно (in absentia) получил степень доктора Эрлангенского университета; диссертация была теоретического характера и трактовала об отношении неорганической химии к органической; полный текст диссертации, по-видимому, пропал. По настойчивой рекомендации Кастнера ему дана была искомая степень. По условия того времени нужно было прежде всего добиться того, чтобы полученная "заграницей" (в Баварии) степень признана была и родным университетом в Гессене; это было достигнуто по выдержании экзамена у профессора физики Шмидта и профессора химии Циммермана. Тогда Гумбольдт пустил в ход все свое влияние, и Либих был назначен правительством, не запросившим даже университета, экстраординарным профессором. Это было 26 мая 1824 года; Либиху было тогда двадцать один год и несколько дней.

Как упомянуто уже, кафедру химии занимал тогда В.Л. Циммерман. В свое время он изучал теологию, затем он обратился к естественным наукам, посвятив себя педагогической деятельности, и излагал свою науку в духе натурфилософии того времени. Лабораторией ему служила маленькая беседка, а на расходы по лаборатории в его распоряжении предоставляли ежегодно 220 гульденов. Либих вошел с предложением, чтобы ему разрешено было пользоваться как этой суммой, так и лабораторией, что, естественно, было отклонено; но ему ассигновано было отдельно 100 гульденов. Он приступил к чтению лекций, и внезапная и неизбежная конкуренция имела, кажется, трагическое значение для ординарного профессора. На лето 1825 года они оба объявили пятичасовые курсы по химии, но курс ординариуса не состоялся. Последний вначале добивался назначения ему командировки и, когда ему в этом было отказано, то он ходатайствовал себе отпуск, которым он, кажется, не воспользовался, так как в то же лето утонул во время купания. В протоколе, составленном по поводу его смерти, слово "утонул" вычеркнуто и заменено словами: "нашел свою смерть"; погребение состоялось уже на следующий день "в присутствии помощника педеля Вагнера, который вместе с пастором подписал этот протокол". Для объяснения этого обстоятельства недостает материала, и вопрос приходится оставить открытым.

Либих силой свой пленяющей личности очень скоро преодолел те препятствия, которые должно было нагромоздить на его пути недовольство более старых коллег внезапным назначением совсем молодого человека с совершенно "неправильной подготовкой". Особенно понимающего и готового к услугам сотрудника он, кажется, нашел в лице фармацевта Фогта. Если бы в наше время профессор вдруг назначен был в какой-нибудь университет, какую бурю негодования и возмущения это вызвало бы в академических кругах! Сколько это вызвало бы разговоров о том, что академическая свобода в опасности. И едва ли у министра народного просвещения хватило бы мужества назначить профессором человека, который не окончил гимназии, и, что еще хуже, был удален из нее, как "неспособный". Как быстро Германия приближается к состоянию китайщины!

Немедленно по вступлении в исполнение своих профессорских обязанностей, Либих очень много стал трудиться над тем, чтобы по возможности развить преподавание своей науки. Возможно, что некоторым импульсом здесь служило воспоминание о пережитых трудностях, в силу чего он проникся желанием для молодых товарищей по специальности лучше подготовить путь: главной же причиной была внутренняя и непреодолимая потребность, присущая личности и духовной организации Либиха, потребность привлечь к своим идеям и планам возможно большее количество сотрудников. Эта часть его многогранной деятельности была ему особенно по душе, по крайней мере, в первые годы его академической деятельности; ей он приносил наибольшие жертвы временем и деньгами, и создание лаборатории, где он обучал процессу исследования, является самым оригинальным и самым важным его делом.

Начало было довольно скромное. Либих вошел в соглашение с некоторыми коллегами с тем, чтобы открыть институт для подготовки фармацевтов и техников, где последние в течение года могли бы приобрести все необходимые им в их специальности знания. Университетский совет (сенат) отказался от всякого содействия (особенную роль, кажется, сыграли в этом отношении мракобесы-филологи), и министерство предоставило осуществление плана частной предприимчивости инициаторов, которые и не преминули осуществить его. Они таким образом распределили свои лекции, что программа могла быть выполнена согласно предварительному плану, и в 1825 году в специальных журналах появилось соответствующее объявление. Объявление, кажется, имело быстрый успех, хотя в первый раз записалось только два практиканта. Очень скоро занятия в лаборатории, которым вначале предполагалось уделять довольно мало времени, были значительно усилены, так что весь зимний семестр был предназначен для практических работ. Для зимнего курса 1827/28 года все места были заняты еще в октябре. Лаборатория была устроена в одной бывшей казарме и состояла собственно из одной часовой комнаты. Маленькая камера служила одновременно весовой и препараточной и, поэтому, зимою не должна была отапливаться. Впереди была открытая галерея с колоннами, по которой когда-то шагали туда и обратно часовые; она служила для работы с ядовитыми газами и т. д. Здесь развилось лабораторное преподавание химии, которое легло или ляжет в основу университетского преподавания.

Уже через несколько лет условия оказались совершенно недостаточными, и Либих требовал помощи и улучшения. Но дело оставалось в таком положении до 1833 года, когда делу дан был серьезный ход, и то только после того, как Либих заявил. Что предстоящей зимой, если снова наступит замедление, он, вообще, не будет читать лекций и преподавать. В весьма откровенном письме к канцлеру университета фон Линде он жалуется на несправедливое к нему отношение и сообщает, что, так как четыре года назад ему отказано было в настоятельно необходимой ему прибавке жалования, то он, в силу необходимости, позаботился о том, чтобы (посредством литературного заработка) сделаться независимым от университета.

Канцлер сделал все, что мог для того, чтобы удовлетворить Либиха. Он пишет Либиху (что должно быть сочтено ему в заслугу) примирительное письмо, в котором извиняется за главную несправедливость; что касается второстепенных жалоб, то относительно них он выражает желание поговорить в личной беседе. Далее он сообщает, что проект постройки пошел уже на утверждение. Речь шла о двухэтажной пристройке, которая должна была соединить бывшее помещение для часовых с главной задней постройкой. Эта пристройка была возведена два года спустя, но только недолгое время удовлетворяла потребностям все возрастающего числа практикантов, так что, спустя несколько лет, все начинающие были удалены, и Либих продолжал заниматься только с наиболее успевающими и самостоятельно работающими. Это положение продолжалось до конца 1852 года, когда Либих оставил Гессен.

Успехи тридцатилетней преподавательской деятельности Либиха в Гессене превзошли все, что было до него, да и в его время никто не достиг таких успехов. Не будет преувеличением, если сказать, что Либих за это время снабжал профессорами весь культурный мир. Если иметь в виду, что после того, как раз открыт был путь к таким успехам, создать что-нибудь подобное должно было бы быть гораздо легче, и что, несмотря на это, никогда ничего подобного еще раз достигнуто не было, - только имея это в виду, мы найдем правильную почву для оценки этого необыкновенного человека. Особенно замечательно следующее: очень многим ученикам Либих дал такое развитие, что и впоследствии, ставши самостоятельными и освободившись от воспламеняющего влияния своего учителя, они доставили значительные работы. В этом доказательство перворазрядного педагогического даровании, которое самостоятельно, не имея перед собою никаких образцов, без колебаний находит решительное средство для того, чтобы добиться необыкновенных результатов.

Это средство заключается в развитии самостоятельного мышления при работе. Это кажется тривиальным, и, все же, очень трудно не мешать ученику, когда его ход мыслей принимает другое направление, чем то, какое имел в виду профессор, поставивший задачу. Мне известно, что один выдающийся ученый и высоко почитаемый своими учениками учитель сводил на нет весь успех своего преподавания тем, что бессознательно заставлял своих учеников находить именно то, чего он заранее ожидал. Благодаря этому, он выпустил сотни докторов и едва ли даже одного ученика развил до такой степени, чтобы он впоследствии мог в научном отношении значительно подняться над средним уровнем. Послушаем, что сам Либих в своей автобиографии говорит о своем методе.

"Преподавание в собственном смысле, которое вели ассистенты, существовало в лаборатории только для начинающих; мои специальные ученики учились каждый соответственно полученной ими предварительной подготовке; я задавал задачи и ждал их выполнения; как радиусы круга, все стремились к общему центру. Руководства в собственном смысле не было; я каждое утро принимал от каждого в отдельности отчет о том, что сделано им накануне, равно как и о его взглядах на интересующий его в данный момент вопрос; я соглашался или делал возражения; каждый вынужден был искать собственной дороги. При совместной жизни и постоянных сношениях, благодаря чему каждый принимал участие в работах всех других, один учился у другого. Зимою я два раза в неделю делал своего рода обзоры о самых важных вопросах дня. Это были большей частью обзоры моих и их работ в связи с исследованиями других химиков. Мы работали с самого утра и до поздней ночи; развлечений и удовольствий в Гессене не было. Единственные жалобы, раздававшиеся постоянно, это жалобы служителя, который вечером, когда ему нужно было прибрать, никак не мог удалить работающих из лаборатории. Воспоминание о пребывании в Гессене возбуждает, как я часть слышал, у большинства моих учеников чувство глубокого удовлетворения по поводу хорошо проведенного времени".

Здесь мы находим еще один пункт, обусловивший успех Либиха: - общность работы. В то время, когда органическая химия, благодаря существенно трудам Либиха, вступила на путь своего первого, быстрого развития, интерес и область работы ее творца (или, по меньшей мере, сотворца) охватывали почти всю область этой науки; его ученики имели, благодаря этому, неоценимое преимущество, с одной стороны, чувствовать себя сотрудниками уважаемого маэстро, с другой стороны, сознавать, что они работают не в каком-нибудь затерянном уголке, а в самом центре поистине бурного тогда развития науки. Таким образом они испытали на себе действие личного воодушевления учителя к своему делу, ибо ничто так легко не передается молодым людям, как искренний энтузиазм, и самое великое для них счастье - приобщиться к этому энтузиазму. Мы видим, что значение Либиха, как исследователя, было необходимой предпосылкой для его чрезвычайных успехов, как учителя. И для человека, не являющегося перворазрядным исследователем, не исключается возможность, при наличности других качеств, достигнуть хороших успехов в преподавании, даже в выработке оригинальных исследователей; но тогда значительной высоты могут достигнуть лишь немногие, часто, один только. Для создания же длительной школы требуются весьма глубокие творческие идеи.

На научных работах Либиха, относящихся к первому периоду, ясно видно, какие большие требования предъявляла к нему организаторская и преподавательская деятельность; это по существу краткие исследования самого разнообразного содержания, относящиеся к области как органической, так и неорганической химии. Если мы вспомним, что эти работы он выполнял в бывшей ком