Шестая лекция. Шарль Жерар (Гергардт)
(Я пользовался единственным доступным мне источником Charles Gerhardt, sa vie, son oeuvre, sa correspondence par E.Grimaux et Ch. Gerhardt, Paris 1900 )
Шарль Жерар родился 16 августа 1816 года в семье одного банковского служащего Самуэля Жерара в Страсбурге, в политическом отношении принадлежавшем тогда к Франции. Фамилия его отца происходила из Франкенталя близ Маннгейма, где многие ее представители занимались пивоварением и добились видного положения. Самуэль Жерар родился в Берне и женился в Страсбурге, где работал в банкирском доме Тюркгейм, на молодой вдове Шарлотте Генриетт Лобштейн, урожденной Вебер, имевшей уже одного сына. Шарль был вторым ребенком от нового брака; до него родилась дочь; после Шарля родился второй сын.
Дед и отец Жерара отличались необыкновенной энергией и черствостью характера, а в материнской линии преобладали духовные и либерально-политические интересы.
Шарль Жерар был очень рано созревшим ребенком. Восьми лет он поступил в страсбургскую гимназию, сохранившую в постановке преподавания немецкий характер, и оставил ее пятнадцати лет, пройдя все классы или перепрыгнув через них. О каких бы то ни было трудностях нет никаких известий.
Между тем его отец, сделавшийся зажиточным, успел потерять на неудачных спекуляциях значительную часть своего состояния и основал в Гангенбитене, деревне близ Страсбурга, в которой у него была летняя дача, свинцовую фабрику, на которую возлагал большие надежды, так как во Франции не было никакой конкуренции. Компаньон оказался ненадежным, и Самуэль Жерар должен был сам руководить фабрикой, ничего не понимая в химии. Это было главным основанием, побудившем его дать сыну Шарлю химическое образование: он надеялся, что в скором времени сын будет помогать ему на фабрике.
Он отвез сына в Карлсруэ для определения в местный Политехникум, куда Шарль поступил вольнослушателем, и где он учился химии у Вальхнера. Шарлю было тогда всего пятнадцать лет. Кроме некоторых писем Шарля к бабушке, не содержащих ничего личного, о том времени у нас имеются только отзывы учителя; все они, вообще, благоприятны.
Осенью 1833 ода Шарль Жерар продолжал свои занятия по химии в Лейпциге у Отто Линнея Эрдманна, в дом которого отец отдал его пансионером. Он и здесь был, по-видимому, образцовым учеником и надолго снискал себе любовь учителя и его семьи. Он обладал уже такими знаниями и ловкостью, что Эрдманн позволял ему принимать участие в его, Эрдманна, собственных работах.
Из писем, написанных им в то время бабушке, замечательно его утверждение, что он никогда не будет в Германии немцем, а навсегда останется хорошим французским патриотом. Он сдержал слово и этим сделал себя несчастным на всю жизнь.
На восемнадцатом году жизни он сделал свою первую научную работу. Это было кропотливое систематическое перечисление всех известных в то время анализов силикатов, задуманное с целью установить их правильные формулы. Он сплошь пользовался принципом изоморфного замещения металлов, который тогда был почти новостью, и еще не вошел в общее употребление. Поводом к этой работе послужили анализы силикатов, произведенные Жераром по предложению Эрдманна. Если повод был в некотором роде случайный, то довольно характерно, однако, то, что Жерар в первый раз выступил публично с работой, указывающей, вообще, направление, в котором ему предстояло выполнить свои величайшие работы, именно в направлении систематизации и упорядочения обширного, до того недостаточно упорядоченного или совершенно беспорядочного материала. К этому он был призван своим явно выраженным талантом к систематизации, то есть, к распознаванию и на скудном материале существующих зависимостей; работу значительно облегчала ему необыкновенно хорошая память, чему некоторые доказательства будут приведены ниже. Работа была напечатана в 1834 году, в издававшемся Эрдманном "журнале Практической Химии"; ничего о личной жизни молодого автора она не содержит.
В конце 1834 года Шарль вернулся в дом отца и получил предложение поступить на фабрику в Гангенбитене, чтобы облегчить работу отцу, который до того времени должен был входить во все детали. Этот опыт продолжался несколько месяцев и закончился очень печально. Шарль слишком много занимался в Лейпциге чистой наукой для того, чтобы ему могла понравиться деятельность на фабрике, покоившаяся на рутине, деятельность, центр тяжести которой заключался в удачной купле-продаже. Он занимался приватными работами по химии и зоологии и вступил в живые сношения с научными кругами Страсбурга, так что избран был членом корреспондентом местного естественнонаучного общества. Отец смотрел на все это, как не пустяки. Обе твердые и упрямые головы столкнулись с такой силой, что Шарль должен был в ссоре оставить отцовский дом и поступить в солдаты. Он поступил в охотничий кавалерийский полк в Гагенау. Хотя полковник относился к нему благосклонно и предупредительно, частью под влиянием личного обаяния Шарля, частью также под влиянием его семьи, тем не менее, Шарль скоро понял, как поспешен и нецелесообразен был его шаг. Так как отец отказался оказать ему какую-либо помощь, то Шарль обратился к своим друзьям в Германии, через которых он вскоре и получил 2000 франков, - сумму, которая была необходима для того, чтобы найти заместителя.
Эта сумма была великодушно предоставлена не кем иным, как Юстусом Либихом, который руководил неоспоримо первой тогда в мире Гессенской школой химии и находился в зените рано приобретенной славы. На основании существующего материала нельзя выяснить вопрос, почему именно Либих принес столь относительно большую материальную жертву, так как лично он тогда еще не был знаком с Шарлем Жераром и как раз в то время предпринял издание словаря с целью заработать денег. Непонятно утверждение биографа Жерара, что Либих сделал это из желания привлечь Жерара в свою лабораторию, якобы предвидя в ученике Эрдманна будущего исследователя, ибо единственная опубликованная работа Жерара не подавала оснований к такому предвидению, а лаборатория Либиха была переполнена Сообщение, что деньги пришли из Дрездена, где у Либиха не было знакомых, еще более затемняет дело. И вопрос должен пока остаться открытым. Самуэль Жерар тотчас внес всю сумму, но, желая скрыть это от сына, пользовался при этом услугами своего пасынка, как подставного лица.
Так или иначе, в 1836 году Шарль отправился в Гессен, где год работал у Либиха. То, что он не оставался там дольше, биограф объясняет желанием Либиха видеть в Жераре своего будущего зятя, что не улыбалось молодому человеку. Но Либих женился в 1826 году, а его старшая дочь родилась в 1829 году; следовательно, ей было в то время только семь лет. И если Шарлю Жерару грозила подобная опасность, то она, очевидно, не была страшна. На надежность биографа этот анекдот бросает невыгодный свет; и позднейшее отношение Либиха к Жерару отнюдь не говорит о том, что они расстались недружелюбно.
Уже во время своего пребывания в Гессене Жерар выдавался среди товарищей. Он часто носился с толстыми рукописями и на вопрос, что в них заключается, отвечал: "Будущее химии". В свидетельстве, выданном ему Либихом, за ним признается выдающееся химическое дарование. "Я уверен, что он выполнит выдающиеся работы, если он научится обуздывать себя. Основа для всяких работ по химии - это неустанное терпение и безграничная выдержка. Я уверен, что г-н Жерар выработает в себе эти качества и доставит себе то удовлетворение, которое является следствием и наградой за всякую тяжелую и полезную работу".
Тогда между Либихом и Жераром были завязаны и другие отношения. Либих проникся таким доверием к литературному дарованию и литературным наклонностям молодого студента, что передал ему рукопись своей органической химии для того, чтобы тот нашел французского издателя. Впоследствии Жерар перевел и издал и некоторые другие произведения Либиха. И после происшедшего между ними разрыва, о котором речь ниже, опять-таки литературные дела снова установили между ними мирные личные отношения.
Сначала Жерар снова отправился в Страсбург, снабженный рекомендательными письмами Либиха. Но у страсбургского профессора Persoz он нашел мало такого, что могло бы его удовлетворить, так что этот профессор никаких органических анализов не производил. Тем не менее, есть основание думать, что Жерар получил от него известный импульс для своих теоретических идей, ибо два года спустя (1839), Persoz выпустил учебник под заглавием "Chimie moleculare", в котором центральное место заняло понятие молекулы. Одна из существенных идей, легших в основу проведенной Жераром реформы, заключалась в том, чтобы относить все формулы к равным объемам паров, т.е. к равным молекулам, и из этого виден параллелизм между обоими рядами идей. Но у Жерара вопрос поставлен гораздо шире: у него речь идет о рациональном понимании многочисленных органических соединений, благодаря введению гомологических рядов, так что у Жерара идея, если она и внушена была Persoz, принесла гораздо более богатые плоды, чем у последнего.
За это время произошло примирение между отцом и сыном, и последний снова пытался поработать на фабрике, но и эта попытка окончилась неудачей. Шарль оказался совершенно непригодным для деловых поездок, возложенных на него отцом, и после новой размолвки он с двумястами франков в кармане отправился в Париж. Часть пути, на который он потратил три недели времени, он прошел пешком.
В парижские ученые круги он получил доступ, благодаря переводу одной маленькой книжки Либиха; последний также снабдил его рекомендательными письмами, особенно к Дюма, который читал тогда свои блестящие лекции по химии в Сорбонне и в College de France. Чтобы иметь возможность существовать, Жерар поступил соредактором журнала "Repertoire de chemie" при редакторе Gaultier de Claubry, очевидно, том самом de Claubry, который некогда первый открыл доступ в свою лабораторию Либиху. Журнал в то время был очень близок к окончательному разорению, и так как парижские химики очень нервозно относились тогда к Гессенским и Геттингенским работам, и притом лишь весьма немногие знали немецкий язык, то Жерар, владевший обоими языками и испытанным литературным талантом, представлял драгоценную находку, и он скоро оправдал себя лихорадочной работой. Но связь продолжалась недолго, так как Gaultier de Claubry считал честь сотрудничать в его журнале достаточным вознаграждением за труды. На этой почве порвались отношения, и Дюма доставил прилежному и бедному студенту маленькое место помощника на лекциях и разрешил ему также пользоваться его частной лабораторией. Хотя эта лаборатория была обставлена небогато, он мог собрать в ней некоторые факты для того, чтобы закончить одну, начатую еще в Гессене, работу о гелленине. Одновременно он добился степени бакалавра в языках и в естественных науках.
Между тем Жерар начал переводить органическую химию Либиха, рукопись которой Жерар ещё раньше, не находя издателя в Страсбурге, послал в Париж к Пелузу. Последний поручил работу некоему Плантамуру, оказавшемуся совершенно неподходящим, и издателю масону, искавшему более подходящего человека, известный аббат Муаньо указал на Жерара. Последний с радостью принял работу и хотел даже отправиться в Гессен, чтобы работать под наблюдением Либиха, но последний опасался, что в немецкой обстановке пострадает французский стиль, и рекомендовал Жерару остаться в Париже, преподав ему в то же время хорошие и правильные советы, как ему вести себя, для того чтобы занять известное положение. "Прежде всего будьте осторожны со своими теоретическими воззрениями, ибо академия - неумолимый враг теорий; она всегда была им; пример Persoz показывает Вам, как методически человек уничтожает себя философскими спекуляциями. Меня и ещё старшего коллегу по профессии (Берцелиуса) едва прощают, когда мы осмеливаемся высказать какие-нибудь теоретические взгляды; мне трудно быть услышанным. У молодого человека ещё менее надежд, что ему это удастся… Я, в свою очередь, буду пользоваться всяким случаем, чтобы быть Вам полезным, и нетрудно будет создать Вам со временем положение. Держитесь за Дюма; его значение в учёном мире также велико, как его влияние в Париже. У него прекрасный характер, и он любит окружать себя деятельными молодыми людьми. Всё это Вы можете делать, не вызывая к себе вражды в других".
При упрямстве Жерара эти советы упали на неблагоприятную почву. Он всё пытался своей крепкой головой пробить существующие стены. Для такого характера учёный Париж того времени представлял весьма неблагоприятную почву. При других условиях Жерар скоро занял бы положение соответственно своему дарованию и свое энергии, но его несчастное упрямство приковывало его именно к Парижу, где сопротивления были достаточно велики для того, чтобы не дать ему ходу.
Перевод книги Либиха доставил ему возможность просуществовать некоторое время, и его приятель Кагур (Cahours), состоявший ассистентом у Шеврёля в Jardin de plantes добился у своего патрона разрешения для Жерара пользоваться лабораторией. Здесь закончено было исследование гелленина, и начата другая работа о янтарной кислоте. В журнале "Repertoire" Жерар между тем печатает некоторые работы теоретического характера. Порвав сношения с этим журналом, Жерар задумал основать собственный журнал, в котором он надеялся использовать свое знание немецкого языка для того, чтобы познакомить ученый мир Франции с заграничными исследованиями. С юношеским мужеством он спросил у Либиха, может ли он печатать в заголовке журнала, что журнал издается под наблюдением Берцелиуса, Либиха и Грагама, и Либих был настолько добр, что не только разрешил пользоваться своим именем, но и лично обратился к двум остальным для того, чтобы получить у них разрешение. Но препятствия оказались не здесь, а в Париже: как Жерар писал Либиху, издатели и собственники "Annales de chimie et de physique" боялись, что новый журнал составит им серьезную конкуренцию. Так как Дюма был одним из них, то Жерару нужно было выбрать между его немилостью и своим проектом; он отказался от своего проекта, и за это Дюма внес его работу о гелленине в Академию и предложил ему написать новую теоретическую работу для "Annales".
Либих пишет по этому поводу следующее:
"Я с удовольствием читал вашу работу о гелленине. Но ваша новая теория замещения доставила мне серьезную заботу о вас; она остроумна, многообъемлюща и содержит хорошие наблюдения, но для вас это лестница без ступеней; она не поможет вам идти вперед. Поверьте моей опытности: для теорий нет более опасной почвы, чем Франция. Ничто вначале так не повредило Дюма, как его преобладающая наклонность к теориям.
Академия издавна считает только за собою право устанавливать законы науки и рассматривает, как вора и разбойника, всякого, кто делает это вместо нее; молодой человек, желающий заставить или заставляющий старых господ преподавать по его законам, не должен более рассчитывать на самый ничтожный успех. Вы все думаете, что находитесь на нейтральной немецкой почве; но вы, ведь, находитесь на почве, содержащей всякого рода взрывчатые вещества. Если примкнете к воззрениям одного, то скорее восстановите против себя десяток других. Есть только одно средство завоевать симпатии всех: это средство заключается в том, чтобы доставлять полезные факты каждому. Подумаете о том, что я вам говорю: вы расстроите свое будущее и, подобно Лорану и Перзо (Persoz), раздражите, если будете продолжать создавать теории.
Я буду всеми силами содействовать тому, чтобы вы получили соответствующее место; и так как вы, несомненно, не предпочитаете Парижа всякому другому городу, то нетрудно будет доставить вам где-нибудь кафедру. Только ради Бога, не пишите никаких теорий, кроме как в немецких журналах".
Изумительно, как верно Либих предвидел будущность Жерара. Сбылось буквально все то, что он предсказал, если Жерар и впредь будет "писать теории"; Жерар продолжал "писать теории" и действительно во всю жизнь не получил никакого места в Париже, несмотря на все свои усилия.
Вскоре по окончании перевода книги Либиха, Жерар нашел новую работу, благодаря основанию журнала "Revue scientifique et industrielle", вызванного к жизни доктором Коневиллем; Жерар должен был разбирать иностранные работы по химии и естественным наукам. Это предприятие тоже не понравилось самодержцам из "Annales de chimie et de physique", и Дюма дал это так почувствовать молодому человеку, что последний обратился за советом в Гессен. Парижские лаборатории снова закрылись для Жерара, и только через год он нашел приют у Кагура, с которым провел исследование над летучими маслами, к которому академия отнеслась благоприятно. Ему обещано было в скором времени место, и он чувствовал себя совсем счастливым; обещание было выполнено, но на особый манер.
В 1841 году Жерар добился университетской степени лиценциата и доктора. Непосредственно за этим в Монпеллье освободилась кафедра химии, и Дюма тотчас же предоставил ее молодому доктору. Жерар по этому поводу писал Либиху: "Я действительно совершенно ослеплен своим счастьем. Прежде всего, я, естественно, должен быть благодарен вам, ибо вы впервые вызвали во мне любовь к науке, и если я являюсь отступником относительно ваших теорий, то я, однако, останусь вашим благодарным учеником".
Жерар занял положение, почти похожее на положение, занятое Либихом двадцать лет назад. Правда, он не был так молод, как Либих во время вступления на профессорское поприще: Жерару было уже двадцать пять лет; но разница не была столь значительна. Университет в Монпеллье находился в том же состоянии спячки, как в свое время Гессенский университет, и выступление молодого, бурного реформатора вначале вызвало там, как в свое время в Гессене, недоброжелательство и удивление. Средства были ничтожны, устройства - жалки, но они, наверное, не уступали тому, что Либих впервые нашел в Гессене. Предшественником Жерара был Баляр, знаменитый своими исследованиями над бромом. После крупной работы молодых годов, он погрузился в апатию, все же, он был передовым химиком и кое-что оставил после себя.
Таким образом, Жерару надо было по примеру своего учителя соответственно изменить найденные им условия, что было бы не так трудно, так как путь был уже указан. Он мог бы основать в провинции второй центр для изучения химии, куда ученики устремились бы так же, как в Гессен; к тому же университет в Монпеллье славился своим медицинским факультетом, сыгравшим однажды крупную мировую роль.
Жерар, очевидно, не думал о подобной возможности, ибо едва только он прибыл в Монпеллье, он снова обратил с тоскою свой взор на Париж, который так же загипнотизировал его, как… впрочем, я не хочу делать сравнений. Ибо его положение было в одном отношении гораздо хуже, чем положение Либиха в Гессене, и виновником этого, как и весьма многого во Франции, был Наполеон I. В числе многих учреждений, которые он организовал по-своему, т.е. централизовал, очутилась и высшая школа. До него провинциальные университеты пользовались еще довольно большой самостоятельностью: они вначале были, ведь, не государственными, а церковными учреждениями; Наполеон же лишил их последних остатков самостоятельности и превратил в своего рода средние школы, учителя, деканы и доктора которых назначались министром народного просвещения в Париже и сохранили лишь совсем печальные остатки крайне ограниченного самоуправления. Благодаря этому, в университетской коллегии не могло быть никакого единства; не могло возникнуть никакого благодетельного соревнования между различными учреждениями; взоры тех, кто стремился вперед, были обращены на Париж, а нечестолюбивые смотрели на свое место, как на пост, на котором полагается продолжительный отдых, пост, не требовавший с их стороны никаких усилий.
Жерар скоро понял, что назначение, казавшееся вначале блестящим, было не чем иным, как ловким шахматным ходом Дюма, направленным на то, чтобы заблаговременно охладить молодого даровитого и стремящегося вперед соперника.
Вначале Жерар очень усердно отдавался своим лекциям. В первой публичной лекции, составившей целое событие в сонном городе, он читал о химической стороне процесса роста растений, на ту же тему, на которую Дюма читал в Париже по запискам Либиха, не будучи настолько педантичным, чтобы назвать своим слушателям имя настоящего автора. Биограф Жерара не сообщает, что его герой поступил корректнее в этом отношении, но уже в самом факте чтения именно этой лекции он видит "delicat hommege" (дань уважения) по отношению к учителю, которого молодой профессор связал со своим новым триумфом. Такие взгляды представляют перспективные ошибки, которые еще долго будут затруднять или мешать нашим соседям понимать действительные соотношения.
Либих опять преподал своему ученику мудрые советы. После обычного пожелания счастья он говорит: "Обратите прежде всего все усилия на Ваши лекции и не останавливайтесь перед затруднениями, ожидающими каждого начинающего. Устройте так, чтобы Ваши знания и Ваш опыт были к услугам всех, кто в них нуждается, как это делает каждый истинный служитель науки. Не превращайте науку, как это часто делается во Франции, в предмет торговли; на этом можно, несомненно, заработать, но человек науки при этом погибает. Стремитесь к высшей цели, и Вы увидите, что деньги и почести сами придут, без всяких усилий с вашей стороны. Продолжайте работать так же бодро, как Вы работали до сих пор, и пользуйтесь средствами, находящимися в Вашем распоряжении, для того чтобы ценными работами постоянно обращать на себя внимание. Не предавайтесь теоретическим спекуляциям: они не доставят дружбы ни одного ученого, воззрениям которых они будут служить подкреплением, но зато доставят Вам сотни врагов. Факты, все новые факты: это единственные прочные, непреходящие заслуги; они говорят громче, доступны всем умам, доставят Вам друзей и заставят их противников уважать Вас. Позвольте мне, на основании моего долгого опыта, преподать Вам эти советы".
Биограф Жерара не может здесь удержаться от некоторых неприязненных замечаний относительно Либиха, которого он, приводя в пример дело с мясным экстрактом, упрекает в сребролюбии, находящемся в противоречии с только что изложенными мыслями. И здесь биограф перепутал хронологию, ибо цитированные строки написаны были в 1841 году, когда о мясном экстракте не могло еще быть и речи, когда Либих вращался еще в области чистой науки и находился в начале своего поворота в сторону физиологии растений. И, наконец, как изложено уже выше, именно мясной экстракт представляет блестящий пример правильности взглядов Либиха, изложенных в приведенном письме, ибо в своих письмах по химии Либих сделал общим достоянием свою идею об изготовлении мясного экстракта. Его имя потому только и приобрело впоследствии столь высокую коммерческую ценность, что оно, несмотря на возможность конкуренции, обеспечивало предпочтение продукту, носившему штемпель Либиха.
Жерар обращается в Париж с жалобами на неудовлетворительность и недостаточность средств (которые, впрочем, были гораздо лучше тех, какие Либих в свое время нашел в Гессене), и Дюма советует ему несколько поработать и затем обзавестись более удовлетворительными приборами. Первое Жерар и делал: он нашел, что вещество, названное Лораном драконовой кислотой, тождественно с анисовой кислотой Кагура. Далее он открыл хинонин при сухой перегонке хиннощелочных соединений со щелочью; он таким образом доказал, что он может достигнуть хороших результатов и весьма жалкими средствами. Но как только начались каникулы, он снова поспешил в Париж, где опять работает совместно с Пелузом.
Либих между тем написал свою фундаментальную книгу о применении органической химии к земледелию и просил Жерара перевести ее, на что тот с радостью согласился. "Я при этом узнаю много новых фактов и горжусь тем, что служу проводником ваших идей во Франции. Я издавна пытаю особенную любовь к органической химии. До того, как я читал вашу книгу, я не верил, что она скоро будет играть столь важную роль". И, в надежде вместе с этой работой направить по новому руслу и свою ладью, он представляет на суд Либиха свой план оставить место и основать в Париже новый журнал "Annales etrangeres de chimie et de physiologie", который должен был служить распространению идей Либиха во Франции и печатанию его работ на французском языке. Либих благоразумно не одобряет этого плана и настоятельно советует не покидать так скоро только что полученного места. Жерар последовал этому хорошему совету, но на прежние советы не обращал внимания; он написал теоретический очерк о классификации органических веществ и во время каникул (в сентябре 1842 года) предложил его Академии. Он вызвал целую бурю возражений, и даже не столько против своих воззрений, столько против той формы, в которой они были изложены, и о которой ветеран Тенар выразился, что она непозволительна даже такому человеку, как Лавуазье.
Сама по себе работа представляла большое значение и была богата последствиями. Прежде всего Жерар установил, как принцип, не нуждающийся ни в каких доказательствах, что сравнивать можно лишь такие количества веществ, которые в газообразном состоянии имеют равные объемы. Путем неудачного рассуждения он приходит к взгляду, что формулы следует выбирать так, чтобы они соответствовали четырем объемам в газообразном состоянии (принимая за единицу гипотетический объем углерода в газообразном состоянии); соответственно этому, двуокись углерода должно изображать формулой С2 О4, воду - формулой Н4 О2. Если принять это, то оказывается, что химические реакции, в особенности те, что сопряжены с выделением воды или двуокиси углерода, могут быть выражены целыми "эквивалентами", как Жерар называет свои количества. Далее оказывается, что во всех формулах, отвечающих этому требованию, числа при кислороде и углероде всегда делятся на два. Числа при водороде должны делиться на четыре, за исключением того случая, когда водород сопровождается азотом. Ибо аммиак в этой системе выражается формулой N2 H6, где число при водороде делится только на два. Все химические формулы, не отвечающие этим требованиям, объявляются без дальнейших рассуждений ложными.
Самоуверенной формой при недостаточной ясности того, что действительно представлялось в работе существенным и новым (самое главное было то, что наиболее подходящими являются формулы, относящиеся к равным объемам), в некоторой степени объясняется противодействие, вызванное сообщением Жерара. Он сам описывает свой визит у старика Тенара с целью вручить последнему работу, визит, закончившийся почти удалением Жерара. Жерар утешает себя тем, что он исполнил свой долг. Но когда для Жерара возникла даже опасность потерять место в Монпеллье (он был экстраординарным профессором; ординатуру он мог получить только после шести лет службы), то парижские друзья его не нашли другого средства, как обратиться за помощью к Либиху, против которого ничего не осмелились бы сделать в Париже. Либих обещает свое содействие, но при этом повторяет свой совет оставить спекуляцию в покое. Он указывает на быструю карьеру Реньоля (Regnault) (который тоже был учеником Либиха); ею Regnault обязан был тому, что постоянно открывал только факты и факты.
К этим волнениям присоединились другие. В Монпеллье Жерар привязался к одной молодой даме и, по-видимому, пользовался взаимностью; однако, брак, который Жерар считал уже решенным, не состоялся из-за денег. Эта неудача ввергла его в довольно серьезную болезнь, в "ревматический катар, локализовавшийся в голове и в области сердца". Болезнь серьезных последствий, однако, не имела, и следующий год Жерар снова проводит в работе. Прежде всего он сделал несколько лабораторных работ над отдельными веществами, затем сообщения для академии о сульфоновой кислоте и основности кислот и, наконец, обширную работу в том же направлении, что и работа прошлого года, но отличавшуюся значительно большей ясностью. Нецелесообразное отнесение к четырем объемам исключается и заменяется отнесением к двум объемам, как это принято и в настоящее время. За исключением атомных весов двухатомных металлов, для которых он принимал значения, вдвое меньшие, чем мы принимаем в настоящее время на основании различных стехиометрических законов, атомные веса, предложенные Жераром, совпадают с принятыми в настоящее время, но они также совпадают с атомными весами, которые первоначально приняты были Берцелиусом, но вытеснены были эквивалентами Гмелина.
В то же время Жерар написал книгу, в которой впервые в наглядной форме показал применимость и значение его воззрений для всей известной тогда органической химии. Книга была озаглавлена "Precis de chimie organique". Есть правдоподобное известие, что существенную часть книги Жерар написал, не имея под руками никаких литературных пособий (частью по случаю временного пребывания у своего предшественника по кафедре Баляра, жившего тогда близ Монпеллье), необходимые факты были наготове в его необыкновенной памяти. Это обстоятельство нужно считать характерным для систематика. В самом деле, систематику нужна такая память, которая всегда держала бы наготове весь существующий фактический материал, независимо от того, считался ли он до того времени важным или не важным, для всякого мыслимого сопоставления, для всякой комбинации (пока не найдена будет правильная комбинация). Без наличности такой памяти, кажется, невозможно найти связующую нить между фактами, известными не в совершенстве и не в подлежащей правильностью.
С этой рукописью Жерар поехал в Страсбург, где произошло полное примирение его с отцом; после этого между ними надолго установились сердечные отношения. Далее он искал и нашел для своей книги переводчика на немецкий язык в лице Иосифа Вюртца, развивающийся гений которого ужу нашел признание со стороны его страсбургских учителей, и которого Жерару удалось сделать своим приверженцем. На основании пережитого Жерар пришел к сознанию того, что он гораздо более может рассчитывать найти почву для своих новых воззрений заграницей, особенно в Германии, чем во Франции, всегда консервативной в научном отношении. Так оно и оказалось. И Либих в то время выразил ему свое сожаление, что он, Жерар живет не в Германии. Ибо Либих, несомненно, доставил бы ему кафедру в каком-нибудь немецком университете, где Жерар мог бы свободно развиваться, не преследуемый интригами, отравившими ему всю жизнь.
Временно показался свет, к сожалению обманчивый. Дюма снова вступил в острую вражду с Либихом. Это случилось как раз в то время, когда Жерар, применяя свои правила к многократно исследованным Либихом меллоновым соединениям, пришел к заключению, что принятые для этих соединений формулы неправильны. Со свойственной ему категоричностью Жерар объявляет неверным все, что сделано Либихом, излагает свои взгляды (которые, кстати, тоже неверны) и в заключение выражает надежду, что изложенные им взгляды рано или поздно вытеснят столь пустые и туманные воззрения, покоящиеся на гипотетических радикалах.
Либих вначале отнесся к этому выпаду спокойно. Только в письмах к Велеру он замечает: "Жерар констатировал новый взгляд на это, без всяких опытов. Он, ведь, настоящий шарлатан". У Дюма эта своевременно подоспевшая помощь вызвала большое воодушевление, сказавшееся изъявлением особой благодарности к Жерару. Последний должен был получить ординатуру немедленно (после трех лет службы, вместо законных шести лет); Дюма также представил в Академию восторженное сообщение о "Précis" Жерара (еще не появившемся в печати). В то же время Жерар нашел в Монпеллье компенсацию первой сердечной неудаче: он женился на Jane Sanders, дочери одного шотландца, ради здоровья переселившегося в Монпеллье и здесь же умершего. Брак, по-видимому, был довольно счастлив, хотя Жерар тоже жаловался, что в трудных обстоятельствах жизни жена обнаруживает мало мужества. Семья жены была зажиточна, и Жерар оказался в известной степени гарантированным от крайней нужды, даже в случае, если потеряет место или откажется от него. Новобрачные совершили свою брачную поездку в Страсбург к родителям Жерара, а затем в Шварцвальден, где Жерар провел единственные, насколько известно, месяцы полного каникулярного покоя; Жерару было тогда двадцать восемь лет. В "Précis" он выполнил великое дело своей жизни, для которого позднейшая работа служила лишь дальнейшим развитием. А к тому брак и летний отдых - все вместе делает это время, осень 1844 года, высшим пунктом его жизни. Тогда же намечались уже некоторые повороты его жизни, особенно дружба с Лораном и издание собственного журнала.
Оба эти исследователя, из которых Лоран был много старше (на во